ГЛАВНАЯ  ПОЗИЦИЯ  О СЕБЕ ДВИЖЕНИЕ В ГОСДУМЕ ИНТЕРВЬЮ
ПОЛИТИКА  ФОТОАЛЬБОМ ГОСТЕВАЯ
ПОИСК:     
  написать письмо написать нам письмо Сегодня:  Добавить в избранное добавить сайт в избранное

Случайный анекдот

- Здравствуйте, я хочу купить Бентли? Дайте мне кредит на лет 20?

- Будете платить по 5 тысяч долларов в месяц?
- А на 60 лет?
- По 3 тысячи. Может вы лучше подешевле машину возьмёте?
- Нет, плита упала на Бентли, поэтому брать нужно именно Бентли.



ПОЗИЦИЯ

Из книги Андрея Похмелкина и Виктора Похмелкина "Вертикаль власти и Горизонт свободы: Очерки современной российской государственности".

 Очерк восьмой

ДИКТАТУРА ЗАКОНА
И КОНСТИТУЦИОННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
В самом начале своего первого срока пребывания в должности Президента России Владимир Путин выдвинул тезис обеспечения «диктатуры закона». За десять лет это выражение потеряло свою актуальность. Но совсем не потому, что автор и его окружение отказались от него. Скорее, они перестали использовать соответствующий лозунг, поскольку посчитали его реализованным, поставленную цель достигнутой. И со своей точки зрения, они, безусловно, правы. 
  Тогда, десять лет назад, одни услышали в путинском призыве искреннее желание навести в стране нормальный порядок, другие посчитали его очередным лицемерием власти. Но те и другие исходили из того, что власть закона есть благо для общества, отвечающее закрепленной в нашей Конституции идее правового государства. Разве что некоторых либеральных экспертов шокировал термин «диктатура». 
Между тем, глава государства ничуть не лукавил и выразил свое понимание оптимального политического режима. Понимание, характерное для многих воспитанных в Советском Союзе юристов и государствоведов. Понимание, вполне адекватное основам «суверенной демократии», то есть монопольного бюрократического правления, но ничего общего не имеющее с идеей правового государства.
 

«СУВЕРЕННАЯ ДЕМОКРАТИЯ» VERSUS ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО

Увы, даже развитые демократии не могут в полной мере обеспечить верховенство правовых начал в государственной жизнедеятельности, приоритет прав и свобод человека и гражданина перед интересами власти. Поэтому и там «правовое государство» – это в значительной степени идеал наиболее продвинутой и свободолюбивой части общества, а не реальная конструкция. Что же касается сформированной в нашей стране «суверенной демократии», то она отстоит от правовой государственности ничуть не меньше, чем откровенно авторитарные режимы.
Государство, не являющееся правовым, претендует на руководство и реально руководит обществом. Оно воплощает в себе территориальную общность населения, узурпируя народный суверенитет и национальную символику. Иначе говоря, такое государство представляет и даже подменяет страну, выступая для ее жителей важнейшим объединяющим фактором. Методы руководства обществом различаются в зависимости от того, насколько «бархатным» или, напротив, тираническим оказывается конкретный политический режим. Но доминанта везде одинакова: государство – отец (более или менее суровый и заботливый), граждане – дети (более или менее послушные).
Правовое же государство, как кощунственно это ни выглядит для носителей «державного сознания», не управляет обществом. Наоборот, оно на деле подчинено и подконтрольно ему. Предвидим едкие насмешки оппонентов: государство, не управляющее, не руководящее, не отправляющее власти, государством уже не является. Вот именно! В известном смысле правовое государство (вспомним классиков марксизма) – это уже «полугосударство», оно не есть «государство в собственном смысле слова». И не только потому, что, как считал Ленин, в управлении начинает участвовать большинство населения, а прежде всего в силу того, что само внешнее управление перестает играть прежнюю роль в организации общественной жизни. Связанная правом государственная власть становится все более скромной.
Органы и должностные лица правового государства выполняют определенные властные функции: защита общественной безопасности, административное и уголовное преследование, правосудие, оборона страны и другие. Но ни один из них, ни все вместе не могут претендовать на руководство обществом, навязывание ему бюрократической воли, вмешательство в сферы, выходящие за пределы их прямых полномочий. Подлинно правовая государственность избавляется от патернализма: зрелое, сильное общество, основанное на саморегулировании и уважении прав каждого, нуждается не в отеческой опеке, а в хорошо налаженном механизме защиты интересов своих членов.
Неправовое государство постоянно пытается перетянуть на себя «одеяло» общественных дел и проблем. Именно с государственной властью, с президентом и (или) правительством патерналистски настроенное большинство населения связывает состояние и перспективы едва ли не всех сторон своей жизни. Такая установка продолжает царить в современной России. И не только вследствие рудиментов тоталитарного сознания, но и в качестве естественного продукта политической среды, в которой целенаправленно сеются, хорошо приживаются и быстро всходят семена государственного патернализма.
Напротив, правовое государство действует в жестких и все более сужающихся границах. Не имея никакого пиетета перед ним, сориентированное на свободу общество по мере своего развития все больше начинает вытеснять государство из процесса социального регулирования, замещая властные механизмы договорно-правовыми и морально-психологическими. Там же, где вмешательства государства не удается избежать, общество стремится поставить отправление государственных функций под свой контроль.
Правовая «полугосударственность» проявляется еще и в том, что целый ряд властно-принудительных функций берут на себя общественные представители, оттесняя государственных чиновников. Наиболее наглядный пример – суд присяжных. Но и парламент по своей сути – это уже не чисто государственное, а во многом и общественное образование. Собственно, важнейшая миссия парламентаризма состоит в обеспечении контроля общества над государственной властью.
В здании «суверенной демократии» верховенство права перед государством, приоритет прав и свобод человека и гражданина сохраняется в качестве не более чем красивого фасада. Внутри же все перестроено таким образом, «чтобы с этих пор по-новому оставалось все по-старому». Контролируемое бюрократией государство попирает правовые начала буквально на каждом шагу. Что нисколько не мешает его руководителям сетовать на правовой нигилизм граждан.
Здесь как раз очень кстати приходится лозунг «диктатуры закона». Если полностью забрать в руки государства, поставить под полный контроль бюрократии процесс законотворчества, то почему бы и не требовать соблюдения законов, которые сделаны под себя любимых. Так можно и внешние приличия соблюсти и капитал (политический и не только) приобрести.
Если бы великий Монтескье мог знать, как интерпретируют его идеи верховенства законов в двадцать первом веке, он бы, возможно, сжег свои знаменитые труды. А вот Ленин мог бы порадоваться. Его мысль о том, что «закон есть мера политическая, есть политика» продолжает жить в умах современников. Где политика, там и целесообразность (разумеется, с позиций творящей ее власти), которой правовые рамки только докучливая помеха.
В условиях демократии закон вроде бы призван выражать волю народа, то есть политически активного большинства страны. Формулирует и выражает эту волю избираемый представительный орган – парламент. Законы принимаются именно парламентским большинством, что далеко не всегда совпадает с мнением и, тем более, коренными интересами народа. Кстати, заметим, что парламентские отклонения от преобладающих в массах настроений далеко не всегда носят реакционный характер. К примеру, ответственные и просвещенные законодатели передовых европейских стран принимали законы об отмене смертной казни вопреки позиции большинства своих избирателей. Но так или иначе, любой закон навязывает волю одной части общества другой от имени государства и под страхом государственного принуждения.
В 90-е годы бюрократический класс был в значительной мере расколот и раздроблен. В тот период различные группировки и кланы, включающие представителей примкнувших к ним финансово-промышленных групп, пытались использовать законодательные органы и законодательный процесс для реализации собственных интересов и подавления конкурентов. Политическая борьба была вполне реальной. Она с переменным успехом шла на выборах и в самом парламенте, который был весьма неоднороден, пестрел различными фракциями и депутатскими группами. Присутствующие в парламентских залах и кулуарах кипение, кишение и мельтешение многим не нравились. Но все это и было проявлением жизни, в которой подчас нарождались разумные, отвечающие правовым канонам законы. В отсутствие монополии одной политической силы такие законы принимались как результат компромисса, согласования различных интересов, что имеет прямое отношение к праву, в отличие от диктатуры большинства.
Консолидированной бюрократии, строящей властную вертикаль и «суверенную демократию», нужны были совсем другие законы и совсем другой парламент. Строго говоря, этому политическому режиму не нужен вообще никакой парламент. Но надо же соблюдать внешние приличия…
Поэтому парламентская вывеска остается. То же, что за ней скрывается, превращено в придаток исполнительной власти, послушно штампующий ее законопроекты, напрочь лишенный собственной инициативы. Начиная с 2004 года и по настоящее время Государственная Дума и Совет Федерации не приняли ни одного законодательного решения вопреки позиции администрации Президента и Правительства. Удивляться нечему: парламентское большинство все эти годы образуют не народные представители, ориентирующиеся на интересы избирателей, а внедренные в партию власти чиновники, отрабатывающие полученный статус абсолютным послушанием. Естественно, это сказалось на содержании и направленности принятого за указанный срок законодательства, последовательно выкорчевывающего политическую конкуренцию и экономическую свободу. Лозунг «диктатуры закона», воплощенный в жизнь, обернулся alter ego монопольного бюрократического правления.
Законодательный процесс в период «суверенной демократии» максимально централизуется и упрощается. Из него фактически выдавливаются договорные, компромиссные и даже дискуссионные процедуры. Еще бы, ведь, по мнению бюрократической верхушки, «парламент – это не место для политических дискуссий». Законодательный моноцентризм быстро приводит к ожидаемому результату: принимаемые законы все больше сковывают гражданское общество и развязывают руки узурпировавшему их применение чиновничеству. Создание и деятельность партий, общественных объединений, некоммерческих организаций регламентируются все подробнее и жестче, в то время как законопроекты, ограничивающие государственный произвол, годами лежат без движения или тихо отклоняются.
Монопольное бюрократическое правление, ликвидируя политическую конкуренцию и разделение властей, тем самым сводит на нет потребность государства в фундаментальной правовой науке.
Вспоминается Государственная Дума первого созыва (1993 –1995 годы). В ее составе ни одно из девяти депутатских объединений не имело решающего перевеса. Шли ожесточенные идейные
споры вокруг буквально каждого законопроекта и каждого политического события. И вместе с тем это было настоящее пиршество правоведения. Мало того, что практически в каждой фракции были выдающиеся юристы своего времени. Экспертами комитета по законодательству и судебно-правовой реформе работали представители практически всех основных научных школ, так что его заседания зачастую напоминали ученые советы. Это не помешало, а, напротив, весьма помогло принятию Гражданского и Уголовного кодексов, закона о Конституционном суде, избирательного законодательства и многих других важных документов, по сей день образующих законодательный каркас российской государственности. Объяснение простое: депутатам первой Думы для реализации своих политических интересов приходилось договариваться с оппонентами. А где договор, там и право, там и потребность в профессиональных юридических советниках.
«Суверенной демократии» юристы нужны только в качестве обслуживающего персонала, строго и неуклонно исполняющего поставленный политический заказ. Критическое же осмысление политических реалий с правовых позиций ждет та же участь, что и независимую прессу. Монопольно правящей бюрократии оно неинтересно, а его широкое распространение – опасно для устоев сформировавшегося режима. Поэтому уже в Государственной Думе четвертого созыва оказалось ничтожно мало известных юристов, прекратилась практика приглашения на заседания профильных комитетов ведущих ученых и получения заключения на законопроекты научных учреждений. Естественно, что эта тенденция всецело воспринята следующим составом палаты, бюрократический контроль над которой выглядит еще более впечатляющим.
ДИКТАТУРА ЗАКОНА
И БЮРОКРАТИЧЕСКИЙ ДИКТАТ
Все сказанное отнюдь не означает, что лозунг «диктатуры закона» по-настоящему нацелен на исполнение и соблюдение законодательства, даже принимаемого ручным Федеральным Собранием. Мы уже отмечали, что в условиях МБП попытка обеспечения полной законопослушности неизбежно привела бы к государственному коллапсу. К тому же через бюрократическое сито просачиваются и такие законодательные акты, которые декларируют права граждан и устанавливают некоторые ограничения властному произволу. Часть подобного рода законов досталась в наследство со времен «неуправляемой демократии». Другие приходится принимать под давлением общественного мнения (чаще всего, увы, международного).
Для этих случаев воздвигнут глубоко эшелонированный редут так называемых правоприменительных органов. Можно законодательно закрепить любое право человека, но на практике оно никогда не будет использовано, пока его, как минимум, не подтвердит та
или иная государственная структура. Закон самого что ни на есть прямого действия в условиях «суверенной демократии» непременно опосредуется различными распределительными, разрешительными, регистрационными процедурами, которыми ведают бесчисленные отряды крупных чиновников и мелких клерков. В этом многоэтажном здании бюрократической государственности гражданскому обществу и личности отводится разве что неудобный первый этаж да еще подвальное помещение.
Впрочем, и из этих помещений человека могут довольно легко выселить. Бюрократии время от времени становится тесно в рамках ею же созданной законности. Законы сплошь и рядом попираются и обходятся, как только они вступают в противоречие с политической или экономической целесообразностью. На деле торжествует знаменитое правило Михаила Жванецкого: «если нельзя, но очень хочется, то можно». Тем более что любые противоправные действия властей всегда можно оправдать с помощью «виртуозного» толкования законов, приспосабливающего их содержание к «текущему политическому моменту». Вроде бы давно доказано, что неправые средства делают неправой саму цель. Но этот постулат не может остановить тех, кто считает власть и свое пребывание в ней наибольшим благом для страны. Режим «суверенной демократии» быстро воспитывает в них умение найти божественное оправдание самой кощунственной дьяволиаде.
А еще он воспитывает в государственном служащем особое правовое (точнее – антиправовое) сознание. Для чиновника эпохи МБП правовые принципы и ценности полностью девальвированы. Следование действующему законодательству может быть для него более или менее докучливым. Но он в упор не видит в реализации правовых начал своих функций, целей, предназначения. Попробуйте объяснить среднему российскому чиновнику, что его сверхзадачей является обеспечение гражданских прав и свобод, как это прямо следует из Конституции России и законодательства о государственной службе. Он никогда не поймет или не поверит вам. В системе бюрократической власти целеполагание выведено за пределы права, а такая мелочь, как интересы граждан, практически не учитывается при определении критериев эффективности служебной деятельности.
При «суверенной демократии» принадлежность к бюрократическому классу, вхождение в кадровую чиновничью номенклатуру становятся несравненно важнее профессиональной специализации и квалификации. Поэтому политически обанкротившийся губернатор может стать главой любого министерства, ненавидимый народом министр – пристроен в президентский аппарат, а на дипломатическую работу может быть направлен вообще любой отставной чиновник. Происходит круговорот номенклатурных кадров в государственном аппарате, куда доступ новым, лишенным бюрократических связей и больших денег людям практически полностью перекрывается. Воспроизводятся и многократно преумножаются традиции советских времен.
Цепь замыкается. На другом полюсе от «диктатуры закона» мы в полном соответствии с законами политической физики получаем бюрократический диктат.
РЕВИЗИЯ КОНСТИТУЦИОННОГО СТРОЯ
Пора подводить неутешительные итоги. За последние десять лет руководители страны много раз «клялись в любви своей» к российской Конституции. На многочисленные предложения внести в нее изменения они отвечали категорическим «нет». Предыдущий и скорее всего будущий Президент даже не стал, страшно сказать, править основной закон ради того, чтобы остаться на третий срок, удовлетворившись в этот период скромной ролью премьера.
Правда, его преемник дал маленькую слабину, согласившись продлить конституционные сроки полномочий главы государства и депутатов Государственной Думы. Но здесь широкому народному движению в поддержку пожизненного пребывания у власти строго определенных людей уже никак нельзя было отказать.
Других поправок в текст Конституции формально не вносилось. Но так ли это на самом деле? Обобщим все сказанное выше и посмотрим, что за время монопольного бюрократического правления произошло с основами конституционного строя страны под названием Российская Федерация (Россия).
К этим основам, предусмотренным первой и второй главой нашей Конституции, относятся: народовластие, приоритет прав и свобод человека и гражданина, равенство всех перед законом и судом, разделение властей, федерализм, местное самоуправление. Если перестать лукавить и честно взглянуть на реальное политическое бытие, то нужно признать: все эти принципы полностью ревизованы и перечеркнуты господствующим режимом.
Практически уничтожено в современной России прямое народовластие. Законодательство о референдуме изменено таким образом, что теперь всенародное голосование может организовать только сама власть и лишь в своих интересах. Немногим лучше обстоит дело и с выборами как формой народного волеизъявления. Те, что еще остались, обставлены таким образом, что от голосов избирателей уже почти ничего не зависит.
Приоритет прав личности и равенство граждан в современной интерпретации великолепно иллюстрируют столичные магистрали в часы пик. Мимо десятков тысяч человек и граждан, тратящих бензин и нервы в безнадежных пробках, пролетают автомобили отдельных избранных личностей, приоритет прав которых перед остальными надежно обеспечен. Запреты, ограничения и санкции, на которые так щедра «диктатура закона», не для них. Французский мыслитель начала девятнадцатого века Эмиль Сувестр подметил в свое время, что «законы – предательские моря, в которых жалкие лодки контрабандистов гибнут, тогда как крупные суда корсаров несутся по волнам на всех парусах». Сегодня в российских «водах» созданы все условия для беспрепятственного движения бюрократических армад. Всем остальным отведен довольно узкий фарватер при соблюдении обязанности плыть строго по течению.
Разделение властей – прямой антипод, подлинный антагонист МБП, связанного с концентрацией властных полномочий в одном центре. Законодательная и судебная власть потеряли самостоятельное значение, поскольку жестко управляются и четко направляются из этого центра. Учреждения, именуемые «парламентом» и «судом» остались. Парламентаризм и правосудие исчезли из нашей жизни еще до того, как мы научились их по-настоящему ценить.
Построение вертикали власти, которое обосновывалось необходимостью наведения порядка и усилением борьбы с коррупцией, привело к фактическому уничтожению федерализма и местного самоуправления. Правого порядка при этом почему-то не прибавилось, а коррупция из массовой превратилась во всеобщую.
Вывод очевиден. За последние десять лет конституционный строй нашей страны при сохранении внешней формы, вербального обозначения основных параметров на практике полностью переродился. Конституционный переворот произведен мастерски, без волнений и потрясений. Окончательно легализован он Конституционным Судом, который не стеснялся раз за разом одобрять каждый шаг по изменению конституционного строя.
Впрочем, для этого сам Конституционный Суд был подвергнут вивисекции, так что к настоящему моменту самостоятельно мыслящие судьи уже выдавлены из его состава или ушли сами, не желая участвовать в спектаклях, режиссируемых из Кремля и со Старой площади. Остальные же покорно терпели и откровенное давление, и лишение права судей избирать Председателя, и крайне сомнительный подбор новых судейских и аппаратных кадров. И лишь однажды они посмели возразить своему «политическому руководству» – когда Конституционный Суд решили отправить на постоянное пребывание в северную столицу. Правда и здесь возмущение было негромким и недолгим.
Российская Конституция, разумеется, не идеальна. Хотя закрепленные в ней основы конституционного строя отвечают самым прогрессивным демократическим и международно-правовым принципам. Не случайно на них не рискнули посягнуть открыто, а предпочли искоренять «тихой сапой». Конечно, и в девяностые годы мы были далеки от воплощения в жизнь конституционных принципов. Но в «нулевые» мы ушли от них значительно дальше – строго в противоположную сторону.
«Формально правильно, по существу – издевательство» – старая фраза очень точно характеризует методы обращения с основным законом архитекторов и столпов МБП. Не будем только забывать, что к последним так или иначе относится большинство наших соотечественников. «Бархатный» конституционный переворот потому и оказался возможен, потому и проведен «бархатно», что выразил чаяния и настроения десятков миллионов людей.
Людей, глубоко и искренне убежденных, что нет для России иного пути, кроме государственного патернализма. Людей, не умеющих и не желающих ценить свою и чужую свободу, свое и чужое достоинство. Людей, раз и навсегда доверивших государству ответственность за свою судьбу и судьбу страны. Людей, которым строго по Салтыкову-Щедрину «хочется не Конституции, а севрюжины с хреном». Монопольное бюрократическое правление опирается на его величество российского обывателя, обеспечивая за поддержку «хлебом и зрелищами» с учетом достигнутого технического и технологического уровня.
Мы далеки от того, чтобы судить тех, кто не хочет или не может понять вкуса свободной, самостоятельной и ответственной жизни. Слишком тяжела российская история, оставившая в генах многих поколений рабскую покорность перед государственной властью. Слишком короток был период деморализации бюрократии, чтобы всем окончательно ощутить себя гражданами, а не подданными и не холопами.
Тем не менее, благодаря этим людям в стране создана определенная атмосфера. Ее очень точно охарактеризовал в одном из интервью Борис Стругацкий: «Жить в такой атмосфере можно, но с каждым днем все труднее дышать». Правда не всем, а лишь тем, кто позволяет себе «сметь свое суждение иметь». Тем, кто умеет и любит работать творчески, кому противны любые формы зависимости, если они не основаны на добровольном выборе и личных симпатиях. Для них нынешний политический режим не оставляет никаких шансов. Но тем самым он не оставляет шансов и будущему страны.
Несмотря на довольно большой жизненный и профессиональный опыт, авторы этих строк продолжают оставаться патриотами и оптимистами. Мы верим в то, что свободолюбивому меньшинству удастся в конце концов переломить вектор российского развития и сохранить наше государство на карте планеты. Не сомневаемся, что будущие поколения российских граждан будут жить при устойчивых демократических институтах и правовой государственности. Впереди много тяжелой борьбы и интересной работы.
Монопольное бюрократическое правление возникло и укоренилось в современной России вполне закономерно. Однако «закономерно» – не значит «неизбежно», «фатально» и «навечно». Не хочется мириться даже с тем, что «надолго». Под натиском государственного патернализма, захватившего ключевые политические плацдармы и оккупировавшего умы, свобода в очередной раз уступила большую часть российской территории. Но это не конец битвы.
Свободе еще предстоят партизанские бои, выход из окружения, прорыв на оперативный простор и переход в наступление. В самом разгаре «суверенной демократии» трудно поверить в такие перемены. Что ж, летом сорок второго май сорок пятого тоже представлялся очень далеким. Знаем это по рассказам нашего деда-фронтовика. Он был по-настоящему русским человеком: всю жизнь служил государству и воевал за свободу.
 

«Российская газета» 19 ноября 2007
© ООД «ДАР» 2002—2008


SpyLOG
HotLog