ГЛАВНАЯ  ПОЗИЦИЯ  О СЕБЕ ДВИЖЕНИЕ В ГОСДУМЕ ИНТЕРВЬЮ
ПОЛИТИКА  ФОТОАЛЬБОМ ГОСТЕВАЯ
ПОИСК:     
  написать письмо написать нам письмо Сегодня:  Добавить в избранное добавить сайт в избранное

ПОЗИЦИЯ

Из книги Андрея Похмелкина и Виктора Похмелкина "Вертикаль власти и Горизонт свободы" Очерки современной российской государственности.
Очерк пятый
ПЛАЧ ПО СУДЕБНОЙ РЕФОРМЕ
Причитания по поводу судебно-правовой реформы набили оскомину не меньше, чем пустопорожние разговоры о борьбе с коррупцией. Хотя, казалось бы, горевать не о чем. Уж где-где, а здесь достижения очевидны.
Законы о судоустройстве, о статусе судей, новые кодексы практически по всем отраслям законодательства. Независимость и верховенство суда объявлены святыми и незыблемыми. Неприкосновенность личности и презумпция невиновности в числе важнейших конституционных принципов. Состязательность процесса и отделение прокуратуры от следствия. Судебный контроль за предварительным расследованием и законодательное урегулирование оперативно-розыскной деятельности. Суд присяжных и Конституционный суд – основание и вершина судебной пирамиды.
Сбылись чуть ли не все реформаторские чаяния, о которых в начале девяностых годов приходилось только мечтать. Так о чем плакать и чего еще желать?
Да все того же: независимого и объективного суда, неприкосновенности личности и презумпции невиновности, реальной состязательности и реального равенства прав сторон в уголовном процессе и многого другого, что пока существует только на бумаге.

 ПРИДАТОК ИСПОЛНИТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ

  Все происходящее сегодня в сфере российского правосудия наглядно демонстрирует давно подмеченное: законы и правовая система в целом у нас существуют отдельно, а реальная жизнь – отдельно, и пересекаются они крайне редко.

Воистину титаническая работа по изменению законодательства, доставшегося в наследство от советского строя, благополучно уживается с откровенным и циничным произволом так называемых правоохранительных органов, если не по масштабу, то по характеру вполне сопоставимым со сталинским террором.
«Заказные дела», «проплаченное следствие» – фразеологизмы, прочно вошедшие в наш лексикон. Причем выражение «заказать» как-то плавно и незаметно изменило свой смысл. Если в девяностые
годы оно означало нанять киллера, то сегодня – заплатить за то, чтобы неугодного человека привлекли к уголовной ответственности, а, проще говоря, посадили или, на худой конец, заставили поступить нужным образом под страхом лишения свободы.
В стране возникла ситуация, когда практически ни один даже вполне законопослушный гражданин не гарантирован от, мягко говоря, необоснованного уголовного преследования, если он по несчастью перешел кому-то дорогу или случайно оказался не в том месте и не в то время.
Провокации, связанные с тем, чтобы подбросить наркотики, оружие, деньги или ценности, стали нормой и уже даже не особенно маскируются. Суд все стерпит и все проглотит.
Конечно, новое российское законодательство отнюдь не совершенно. Тем более что в каждом законе, направленном вроде бы на обеспечение независимости суда и его объективности, укрепление
гарантий прав личности, легко найти положения, сводящие на нет все благородные намерения и благие пожелания, с которыми он принимался.
Но возьмемся утверждать, что даже самые идеальные законы ничего в сложившейся ситуации изменить бы не смогли. Нет такого закона, на нарушение которого не пошли бы обвинительные органы и суд ради выполнения заказа, неважно выражен ли он в денежной форме или в виде соответствующего указания сверху.
И вот уже один из крупнейших российских олигархов на совещании у Президента страны прямо-таки с детской наивностью жалуется на необъективность судов. Да и сам Президент время от времени сетует на отсутствие в России независимого суда.
Олигарха понять можно. Он в кои-то веки столкнулся с тем, что кто-то заплатил судьям больше, чем его люди. Труднее понять главу государства. Ему ли не знать, что сложившийся за последние
десять лет политический режим в принципе исключает возможность проявления судами малейшей самостоятельности и независимости.
«Вертикаль власти» – эвфемизм, используемый для обозначения полицейско-бюрократического произвола, является далеко неточным. Формирование монопольного бюрократического правления шло не только по вертикали, но и по горизонтали: путем уничтожения зачатков системы разделения властей, а, следовательно, и ликвидации законодательной и судебной властей как таковых.
Говорить о российском парламенте сегодня просто неприлично, как, впрочем, и именовать парламентом учреждения, расположенные в Охотном ряду и на Большой Дмитровке. Однако та же участь постигла и российские суды, превратившиеся в придаток исполнительной власти.
 
КАК И ПОЧЕМУ ЭТО ПРОИЗОШЛО
Бессмысленно искать ответы на этот вопрос в правовой сфере. Они лежат в иной плоскости – политической. В связи с этим можно вспомнить и расстрел Белого дома в девяносто третьем году, и
сомнительную победу на выборах в девяносто шестом, когда молодая российская демократия совершила грехопадение, очиститься от которого так и не смогла.
Стремление любой ценой сохранить демократическую власть и демократические ценности понятно. Вот только власть и ценности, сохраненные любой ценой, перестают быть демократическими.
Возможно, российская демократия изначально несла в себе первородный грех, сформировавшись на развалинах великой страны, должным образом не почтив ее память, а устроив на этих развалинах языческие пляски. Любая революция в определенном смысле греховна, но российская оказалась греховна перед самой собой. Поэтому перерождение или, точнее, вырождение демократии к концу прошлого века – закономерная расплата за «грехи юности».
Впрочем, этому можно найти и более простое объяснение, если вспомнить марксистско-ленинское учение о «движущих силах революции». Наша страна, как бы она ни называлась – Российская империя, Советский Союз или Российская Федерация – всегда управлялась не государем_императором, не генеральным секретарем и не президентом, а его величеством российской бюрократией. Наверное, еще со времен Петра Великого бюрократия вначале исподволь и незаметно, а затем все более очевидно прибирала нити управления страной в свои руки.
Можно ликвидировать боярство как класс, можно разгромить дворян-бунтовщиков, можно уничтожить крестьянство, но бюрократия остается бессмертной. И никакая революция ей не помеха. Она лишь сбрасывает одну шкуру, облачается в другую и легко возвращает себе командные высоты.
Живучесть бюрократии (системы, а не отдельных ее представителей) объясняется тем, что она является самой надежной опорой самодержавной власти, которая с небольшими особенностями существовала и существует в нашей стране. В отличие от других классов и социальных слоев, бюрократия не имеет никаких других интересов, кроме сохранения власти ради самой власти.
Ни один реформаторский процесс в России никогда не имел никаких шансов на успех, если не поддерживался бюрократией. Будучи же ею подержанным, извращался до неузнаваемости.
Так называемая «перестройка» была инициирована частью партийной бюрократии, да и «ельцинская команда» стала реальной политической силой, когда возглавила Верховный Совет и правительство РСФСР, то есть бюрократически оформилась и структурировалась. Поэтому события начала девяностых годов в России представляли собой борьбу двух бюрократических группировок: старой
одряхлевшей советской и молодой голодной российской. Причем и для той и для другой группировки коммунистическая и либеральная идеологии соответственно являлись всего лишь обертками, одна
– уже грязной и затертой, вторая – пока еще сияющей блеском и великолепием.
Конечно, немалое число людей вполне искренне желали и пытались осуществить в стране демократические преобразования. Но ожесточенная борьба за власть – процесс, испепеляющий любые реформаторские начинания. Победителем из этой борьбы выходит только бюрократия.
Пока демократические идеи освещали путь наверх, пока реформы ограничивались лозунгами и призывами, все шло хорошо. Новая власть смотрела на реформаторов с родительским умилением: резвитесь ребята, душа за вас радуется. Но как только дошло до дела – стоп! – пошалили и хватит. Забирайте свои демократические игрушки и отправляйтесь в угол.
Ругать реформаторов начала девяностых – занятие, на наш взгляд, неблагодарное и неблагородное. Однако об одном не сказать нельзя.
Судебная реформа, к сожалению, никогда не рассматривалась у нас в общем политическом контексте как составная часть политико-правовой реформы страны в целом. Речь шла в лучшем случае об изменениях внутри судебной системы, но не о ее месте в общей государственной системе и, самое главное, не о принципиальном изменении характера взаимоотношений между властью и обществом, между государством и личностью.
Гарантии все той же независимости судей, объективности следствия, соблюдения прав и свобод личности и многого другого, что является целью подлинно демократической судебной реформы, лежат не в юридической, а в социально-политической сфере. Мало принять самые распрекрасные законы. Необходимо, чтобы власть эти законы соблюдала. А это обеспечивается только политическими механизмами (разделение властей, честные и свободные выборы, наличие сильной демократической оппозиции) и влиянием развитого гражданского общества.
Ничего подобного в девяностые годы не существовало. Судебная реформа, разрабатываемая и осуществляемая кабинетными методами, не получила, да, наверное, и не могла получить поддержку ни со стороны общества, ни со стороны политических партий и движений и была задавлена объединенными усилиями правоохранительных ведомств.
До сих пор раздаются сетования на то, что первому Президенту России не хватило политической воли преодолеть ведомственное сопротивление и реализовать задуманное реформаторами. Воли
действительно не хватило. Только с чего бы ей взяться? Воля порождается интересом. А какая власть заинтересовано в том, чтобы пилить сук, на котором сидит, и выпускать из своих рук рычаги управления судебной системой?
1996 год. Ельцин побеждает на президентских выборах. Либералы и в правительстве и в президентской администрации. Какие перспективы для реформ, в том числе для судебной! Ан нет…
Выясняется, что власть – очень хитрая ловушка для либерала. Ты хочешь проводить реформы, а для этого нужны возможности, которые дает власть. Чем больше у тебя власти, тем, казалось бы, больше возможностей. Но беда в том, что либеральная реформа – это как раз разумное ограничение власти. Получается наоборот: чем больше у тебя власти, тем труднее осуществить реформы. Да честно говоря, уже и не очень хочется. Власть – штука соблазнительная сама по себе.
Когда сегодня либералы и правозащитники противопоставляют «вертикаль власти» политико-правовой ситуации в период ельцинского правления, не учитывается, что все необходимые предпосылки нынешнего режима были сформированы уже во второй половине девяностых не без помощи все тех же либералов и при благодушном попустительстве все тех же правозащитников. Как декларируемая цель экономической реформы – создать класс собственников – на деле привела к государственному монополизму, так постоянная болтовня о судебно-правовой реформе и даже
вполне добросовестные попытки ее реализации отнюдь не препятствовали формированию основ полицейско-бюрократического режима.
 
«ДЕЛО СКУРАТОВА»
Преемственность власти на рубеже нового века не могла означать ничего другого, кроме преемственности политики, в том числе и в судебно-правовой сфере, успешно для бюрократии проводившейся все последние десять лет. Катализатором и лакмусовой бумажкой этого процесса стало так называемое «дело Скуратова», возбужденное и расследованное в отношении Генерального прокурора России с беспрецедентными для того времени нарушениями закона.
Пожалуй, еще никогда до этого власть в современной российской истории столь бесцеремонно не использовала уголовное преследование для того, чтобы избавиться от неудобного для нее человека. Да и в послесталинский период советской истории примеры такого рода можно пересчитать по пальцам.
Дело Скуратова было еще и пробным шаром, с помощью которого власть проверяла толерантность общества: «схавает» ли «пипл» очевидную расправу над высокопоставленной и довольно популярной фигурой. «Пипл схавал», если иметь в виду так называемую юридическую общественность, и даже не поперхнулся. А кое_кто еще и плотоядно облизнулся. И власть с удовлетворением убедилась, если такое проходит с Генеральным прокурором, то что уж говорить о простых смертных.
Упомянутое уголовное дело – не только начало падения российской прокуратуры и дискредитации всей правоприменительной системы, но и показатель незрелости, инфантильности правового сознания и правовой культуры общества. Вокруг дела и вокруг личности Юрия Скуратова кипели нешуточные политические страсти. Он имел немало сторонников и немало противников. Вот только делились они по признаку политической симпатии и антипатии, но никак не по отношению к беззаконию, творимому властью руками следователей, прокуроров и судей.
В бурлении политических страстей остались неразличимы голоса тех, кто говорил: можно по-разному относиться к самому Скуратову, можно по-разному оценивать его деятельность на посту Генерального прокурора, но нельзя закрывать глаза на то, как механизм уголовной репрессии приспосабливается к расправе над неугодными.
Правозащитникам и прочим либералам, активно бросившимся сегодня на защиту одного из опальных олигархов, неплохо бы вспомнить, как десять лет назад они брезгливо отворачивались от «дела Скуратова», не считая его заслуживающим своего внимания, а то и полностью одобряли действия властей. Между тем, возьмемся утверждать, что не будь этого дела или получи оно адекватную
реакцию со стороны общества, то вполне возможно, не было бы и дела Ходорковского, дел «ученых – шпионов» и многих других менее известных, но ставших к несчастью обыденной реальностью. В общем, никогда не спрашивай, по ком звонит колокол…
 
ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДЕГРАДАЦИЯ
Дело бывшего Генерального прокурора совпало по времени, а, возможно, и ускорило еще один процесс, в корне противоречащий целям и задачам судебно-правовой реформы, – процесс массового
исхода профессионалов из правоприменительных органов. Кадровый состав этих органов, и без того ослабленный после распада Советского Союза и ликвидации союзных ведомств, в конце девяностых – начале «нулевых» годов пережил подлинную вивисекцию. Настоящие специалисты своего дела или уходили сами, не видя возможности для применения своих способностей в условиях тотальной коррупции и массовых заказных дел, или методически выдавливались системой, или попросту изгонялись.
Неприязнь и недоверие к профессионалам, пусть даже и абсолютно лояльным по отношению к начальству, вполне понятны. Примечательно выражение одного из высокопоставленных чиновников правоохранительного ведомства о своем подчиненном: «Мне такие умники не нужны. Он, конечно, сделает все, что ему скажут, но что он при этом о нас подумает…».
Меньше всего хотим задеть кого-то лично, а тем более противопоставить нынешних следователей, прокуроров и судей тем из них, кто работал в советские и первые постсоветские годы. И тогда профессионализм, самостоятельность, объективность оставляли желать лучшего. Но была грань, переступать которую за редким исключением все же не решались. Например, отправить за решетку заведомо невиновного человека. Бывало, из кожи лезли вон, чтобы, если не других, то хотя бы себя убедить в виновности подозреваемого, обвиняемого, подсудимого. Да и, кроме того, чтобы угодить начальству, возникало еще желание проявить профессиональное мастерство, показать на что способен, а не выглядеть бездумным исполнителем чужой воли.
Сегодня же следователь, наделенный самыми широкими процессуальными полномочиями, с искренним простодушием может признать, что от него в деле ничего не зависит, он сделает лишь то,
что ему прикажут. Государственный обвинитель не устает повторять, что он – никакая не самостоятельная процессуальная фигура, а всего лишь представитель своего руководства, намертво связанный его позицией. И даже федеральный судья не очень-то стесняется того, что за непослушание он, как набедокурившее дитя, может быть отшлепан председателем суда или вышестоящим судом.
Утрата людьми, призванными стоять на страже закона, профессионального достоинства – пожалуй, самый печальный итог эволюции российской правоприменительной системы. И, к величайшему сожалению, процесс этот объективен и закономерен. Сформировавшемуся режиму нужны не профессионалы, а угодливые исполнители, к тому же погрязшие в коррупции, что делает их еще более послушными и управляемыми.
Процесс профессиональной деградации носит еще и всеобъемлющий характер. Не бывает так, чтобы в стране работали хорошие судьи и плохие прокуроры, бездарные следователи и замечательные
адвокаты. Если система деградирует, она деградирует полностью.
В той же адвокатской среде все шире круг тех, кто добросовестной юридической защите предпочитает «решение вопросов» хорошо известными коррупционными способами и охотно сотрудничает со следователями, прокурорами, судьями, обирая вместе с ними доверчивых граждан методом «бригадного подряда».
 
КОМУ ОНА НУЖНА, ЭТА СУДЕБНАЯ РЕФОРМА
Закономерен вопрос: есть ли в стране политические силы, социальные группы, профессиональные сообщества, объективно заинтересованные в демократической судебно-правовой реформе? Вопрос скорее риторический, поскольку ответ на него очевиден.
Власти реформа не нужна по определению. Она выстроила свою вертикаль, и независимому суду места в ней нет.
Сами судьи, может, и ощущают свою униженность, но к независимости не очень стремятся, поскольку оборотная сторона такой независимости – ответственность перед законом и совестью, а это хлопотно и некомфортно. К тому же за унижения перед начальством можно легко отыграться на рядовых гражданах, да и получаемые взятки – вполне адекватная «компенсация морального вреда».
«Парламентские» партии – органичная часть сформировавшейся системы. Устами отдельных своих представителей они могут долго и нудно стенать по поводу беззакония и произвола, творимого партией власти, но посягнуть на основы системы не способны в принципе.
И частному бизнесу независимое правосудие не нужно. Он нуждается в податливом суде, принимающем решения в его пользу, для чего существуют проверенные средства и способы.
Так называемая внесистемная оппозиция в силу своей маргинальности и форм политического самовыражения только укрепляет власть в необходимости дальнейшего «закручивания гаек» и неослабного контроля за правоприменительной системой.
Подавляющее большинство населения страны ничего хорошего от суда не ждало и не видело, тем более не ждет и не видит сегодня. Дескать, никогда хорошо не жили, нечего и привыкать.
И по большому счету ни к кому не может быть серьезных претензий. Власть делает то, что ей выгодно, а все остальные худо или бедно пытаются к этому приспособиться. Психологически легче адаптироваться пусть и к самой порочной системе, чем пытаться ее изменить. Может, в этом и заключается секрет выживаемости человеческого вида, по крайней мере, на шестой части суши планеты.
Сановное раздражение сегодня могут вызывать лишь отдельные особи из стана «юридической общественности», продолжающие взывать к «политической воле» руководства страны для наведения порядка в судебно-правовой системе. Не понимают товарищи, что порядок уже наведен и именно такой, какой нужен.
 
НЕВОЗМОЖНА ИЛИ РЕАКЦИОННА
Четкое и ясное осознание того, что реформа этой системы не нужна никому, как это ни парадоксально, может стать первым робким шагом к ее реализации. Понять, в какой яме мы оказались, на какое дно упали, причем по своей собственной вине, – это уже было бы началом движения наверх.
Вот только на самом ли дне мы находимся? Как бы нам не постучали снизу и не скомандовали сверху…
В настоящем очерке сознательно не затрагиваются конкретные организационно-правовые вопросы судебно-правовой реформы: что и как нужно сделать для придания российской системе правосудия
более-менее цивилизованного вида. Повторим: в сложившейся в стране социально-политической ситуации ничего сделать нельзя. Мало того, ничего и нельзя делать. Любые самые благие начинания будут извращены и дискредитированы.
Пример не из самых свежих, но особенно характерных.
Сколько в свое время копий было сломано и сколько сил потрачено на то, чтобы передать полномочия по применению меры пресечения в виде заключения под стражу от прокуроров судам. Наконец, свершилось. Все по международным стандартам, все как у людей: следователь ходатайствует, прокурор (сейчас уже начальник следственного органа) соглашается и поддерживает, суд решает. Все да не все…
Спросите любого адвоката со стажем – человека, кровно заинтересованного в защите прав своего доверителя: когда к вопросу об избрании меры пресечения подходили более объективно и взвешенно, сейчас или раньше? Или по-другому: когда было хуже? Долго над ответом ломать голову он не будет.
Бывало, прокурор десять раз подумает, прежде чем санкционировать арест или продлить срок содержания под стражей, поскольку именно он и никто другой в полной мере отвечал за принятое
решение. Кто отвечает сегодня?
Следователь всего лишь ходатайствует, прокурор (начальник следственного органа) всего лишь соглашается, суд… А суду высочайшим указанием велено не вмешиваться в дела следствия. Ну не то чтобы указанием и не то чтобы велено, а просто есть такое мнение. Но вот как раз это обезличенное мнение для наших судей всегда было важнее любых законов.
В результате при полной безответственности судебная процедура рассмотрения ходатайства о заключении под стражу или продления срока применения этой меры пресечения превратилась в фарс. Насчет безответственности мы, правда, слегка погорячились. Если судья рискнет отказать в аресте, то последствия для него могут быть самыми неприятными.
Все это к тому, что, принимая, казалось бы, самые прогрессивные законы, нельзя не учитывать, кем и в какой социально-политической реальности они будут применяться. Иными словами, никогда не стоит забывать, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями.
Первый этап судебно-правовой реформы начала и середины девяностых годов, по сути, так и остался последним. Все остальные преобразования в этой сфере либо умело приспосабливались властью к своим интересам, либо носили лакировочный характер, либо имели откровенно контрреформаторскую направленность.
Беда еще в том, что наша власть, наша бюрократия никак не может успокоиться и остановиться, пытаясь сделать свои позиции незыблемыми. Налицо паранойя в самой тяжелой форме.
Избирательное законодательство выхолощено. Средства массовой информации под тотальным контролем. «Непримиримая оппозиция» не просто вытеснена на обочину, а сброшена в кювет. В парламенте правая рука власти отчаянно борется с левой – кремлевская мечта о ручной оппозиции исполнилась. В угоду власти суды готовы выносить любые абсурдные решения. Спецслужбы и следственные органа только ждут команду «фас», чтобы разорвать любого, на кого укажут.
Но и этого мало. Всюду мерещатся враги, посягающие на «основы государственности». Так что процесс «закручивания гаек» не закончен, а, может быть, еще по-настоящему и не начат.
Причины паранойи понятны. Враги мерещатся потому, что сама власть агрессивна и враждебна по отношению к обществу.
Правда, в последнее время наблюдается состояние неустойчивой ремиссии, этакое благодушие власти, готовой пойти даже на некоторую модернизацию политической системы. А там, глядишь,
чем черт не шутит, и до судебной системы дело дойдет.
Только верится в это плохо. Точнее, не верится совсем.
Возглавить табун, чтобы повести его в нужном направлении – прием старый, но действенный и хорошо властью освоенный.
Само понятие «модернизация» – относительно новое в нашем политическом лексиконе – взято на вооружение вместо изрядно скомпрометированного понятия «реформа», как менее радикальное, более мягкое и деликатное. Дескать, у нас и так все в порядке, но можно слегка обновить и улучшить.
В связи с этим есть опасность, что на фоне призывов к модернизации кой у кого опять начнется реформаторский зуд, и мы получим очередное бюрократическое издание судебно-правовой реформы, подаваемое как последнее достижение политико-правовой мысли.
Итак, судебно-правовая реформа никому не нужна. Вспоминая классическое высказывание, можно утверждать, что в сложившейся политической ситуации она в принципе невозможна или реакционна. Плакать и причитать по этому поводу бессмысленно. Таковы современные реалии российского общества.
После столь «оптимистичных» выводов закономерен вопрос: «Что же нужно и что можно? От власти мы не получим ничего. Что мы можем сделать для себя сами?»
Казалось бы, совсем немного, если вообще хоть что-то.
Нельзя создать другую милицию, другую прокуратуру, другое следствие, другие суды. Хотя суды как раз можно. Правда, не приживается система третейских судов на нашей почве, но это как раз частности. А вот формирование социально-психологической среды, цивилизованных отношений между людьми – задача глобальная и не в последнюю очередь зависящая от каждого из нас.
Пусть власть не считается с нами и не уважает нас, но кто нам может помешать считаться друг с другом и уважать друг друга? Только в этом случае мы будем достойны лучшей власти, сумеем
осознать всю порочность «властной вертикали» и понять, что при всемогуществе бюрократии невозможны ни свободный человек, ни справедливый суд.
У нас крайне мало общественных движений и иных общественных институтов, которые, не являясь декоративными придатками власти, спокойно, без политических истерик защищают права и интересы людей.
В обозримом будущем в стране вряд ли сформируется реальная политическая оппозиция, если только бюрократия не расколется на непримиримые лагеря. Но никто не доказал, что невозможна оппозиция общественная, борющаяся не за власть и даже не с властью, а за свободу и достоинство человека.
Все сказанное может показаться «маниловщиной», а, вполне вероятно, таковой и является. Однако это не зачеркивает того очевидного, на наш взгляд, обстоятельства, что любая реформа – не только и не столько политические и организационно-правовые меры, принимаемые государством, сколько новые отношения, которые не могут моделироваться и конструироваться, а должны кропотливо и
заботливо выращиваться. И здесь каждый является садовником.
Мы научились приспосабливаться и выживать при любой власти. Пора научиться жить друг с другом.
 
Перейти к предисловию и очеркам:

 


«Российская газета» 19 ноября 2007
© ООД «ДАР» 2002—2008


SpyLOG
HotLog